Кожа

Потом Дочь хлебного капиталиста попросила на английском Хоуп в коже Домны взять ее с собой. Хоуп в коже Домны покачала головой и сказала, что у Дочери хлебного капиталиста будет своя личная жизненная история, такая, какую она сама себе захочет.

Но больше Хлебный капиталист с дочерью никак не общался, не разговаривал с ней никак серьезно, не воспринимал ее как равного себе человека, Хоуп в коже Домны понимала, что это происходило оттого, что Дочь хлебного капиталиста была дочерью, ненаследницей, и, возможно, напоминанием о мертвой жене.

Но что, если человек, оказавшийся в своей второй, третьей стране, становится заранее выдуманным, усредненным приезжим из своей первой страны, каким его заранее представляют?

Хоуп в коже Домны подумала, что такое украшение пространства, куклы, платья — очевидное влияние француженки, и сразу позлилась на себя за то, что она думает общими, не своими мнениями.

Пространство Дочери хлебного капиталиста было розовое, цветочное, рюшечное, захваченное платьями для Дочери хлебного капиталиста, платьями для дорогих кукол, домами и мебелью для дорогих кукол, самими дорогими куклами, скорее всего иностранными. Одна кукла была почти человеческого роста. Хоуп в коже Домны подумала, что она сама и французская учительница-компания и есть такие иностранные дорогие куклы для Дочери хлебного капиталиста.

Домна в коже Хоуп почувствовала огромное счастье за Титульную женщину, что та смогла создать действие за пределами любой кожи. Но вместе с тем ощутила ужасную печаль, что Титульная женщина, хоть и правда талантливая, не сможет вылезти из жизни, на которую ее приговорили ее рождение, ее женское тело и обстоятельства ее жизни. Ведь она сделала всего лишь домашнее кукольное представление.

Домне в коже Хоуп очень нравилось быть хозяйкой, но не работающих людей и каменного дома, которые она получила бы оттого, что родилась в неработающей семье или вышла замуж, — ей нравилось быть хозяйкой действия, которое она сама организовала, от которого получился результат.

Рядом с церковью, у которой Домна в коже Хоуп ждала Титульную женщину, две сестры продавали фигуры, вырезанные из дерева. В форме странных животных — не грозных, а почему-то улыбающихся львов, змеев с ногами, женщин со змеиными или рыбьими хвостами, зайцев с книжками, птиц с женскими головами, мужчин с лошадиными телами и прочих. Домне в коже Хоуп напоминали эти звери тех, которыми украсили ее бывший дом Рисовальщики. Домна в коже Хоуп часто покупала эти фигурки у церкви. Вырезаны они были хорошо, а покрашены неинтересно. Сестры пересмеивались при виде кожи Хоуп на Домне, но постепенно к ней привыкли. Все же постоянная покупательница. Домна в коже Хоуп у них выяснила, что вырезает фигурки мать Девочек — вдова полуработащего, а девочки раскрашивают. Домна в коже Хоуп спросила, чего такие скучные цвета. Продающие обиделись и сказали, что тем, кто идет в церковь или оттуда выходит, разноцветных не надо, ведь у них не африканская, а христианская вера. Домна в коже Хоуп много читала в последнее время книг про Африку на французском, найденных в библиотеке Титульной женщины. Читала почти всегда с ножом, которым убила бывшего Хозяина, им удобно было разрезать страницы. Домна в коже Хоуп сказала Девочкам, что в Африке есть целый народ, у которого такая же вера, что и у русских. Девочки не поверили. Еще Домна в коже Хоуп указала им на фасад церкви, который всюду, где не белый, был ярким и разноцветным, отражавшим разнообразие и радость мира.

Домна в коже Хоуп старалась изображать акцент и путать слова. Ей это нравилось — ломание русского языка будто отдаляло ее от переполнившейся памяти, помогало ей стать новой.

Домна в коже Хоуп хоть и привлекала постоянно внимание, ощущала себя все равно свободной, другой, даже больше, чем хозяйкой, — человеком, который неподвластен системе этого пространства с работающими и неработающими из-за своей очевидной иности и странности. Именно за это, поняла Домна в коже Хоуп, уважали так в ее Первой стране иностранцев.