Четыре стороны сердца

Говори что хочешь, Анри, но шея, плечи и затылок женщины непреложно свидетельствуют о ее образованности и достоинстве.

доселе кто-то неведомый иногда жалобно, глухо стонал, когда он думал о ней или что-то напоминало ему о ней. Кто-то поверженный и, на его взгляд, почти нелепый, кто-то, кому нечем гордиться...

Фанни плакала, сама не зная почему. От усталости, упрямо думала она, или от неопре­деленности, от смутного чувства унижения, от сомнений: ведь он ни разу не заговорил­ о сомнении, об отъезде, о разлуке.

никто и никогда не смотрел на Людовика с желанием превратить его жизнь в долгий, нескончаемый подарок. Никто не хотел баловать его, развлекать, развивать его способности.

Не менялся один только Людовик: взгляд Людовика, свитер Людовика, руки Людовика, счастье Людовика — все было здесь, рядом, и Фанни не могла — да и не хотела — отказываться от этого

Как и большинство женщин ее возраста, она видела в каждом из своих любовников преж­де всего защитника, — чувство, давно уже незнакомое следующему поколению.

этим утром Фанни, сама того не замечая, заставляла краснеть всех, кто сидел за столом, от невольной жгучей завис­ти, какую иногда вызывают у окружающих счастливые баловни судьбы.

Людовик стоял перед ней, с пиджаком на руке, с растрепанными волосами, с блестящими глазами, и она вдруг с удивлением поняла, что никогда не замечала, как он красив.

Он нравился Фанни, и при мысли об этом ее охватывала дрожь. Пленительная красота его гладкой кожи, длинных полуопущенных ресниц, тревожных глаз, больших рук, сжимающих руль, таких сильных, но, как ни стран­но (она уже знала это), таких чутких и нежных,

. В нем уже не осталось ничего от вчерашнего юного,­ безмятежного и счастливого любовника. Снова он выглядел одиноким, отчаявшимся, неожиданно повзрослевшим (таким делает че­ловека безысходность, как будто его загнали в угол — в угол комнаты, в угол жизни, спиной ко всем надеждам на будущее) — и одино­ким, опять, как прежде, одиноким, безнадеж­но одиноким. Еще вчера он надеялся спастись­ от этого одиночества, но теперь понимал, что обречен на него до конца жизни, и уже не пы­тался сопротивляться.